Гражданское общество

Споры о гражданском обществе в нашей стране часто становятся спорами о проекте будущего: какова Россия нашего идеала, что нам важно сохранить, а что нуждается в исправлении, на какие исторические фигуры и периоды мы ориентируемся?

Также по теме

Володин выразил надежду на плодотворную работу с новым омбудсменом Лантратовой

Председатель Государственной думы Вячеслав Володин заявил, что Госдума надеется на плодотворную работу с новым уполномоченным по...

Время перестройки и 1990-е годы принесли в сознание растерянных людей уничтоженной страны колоссальное искажение и чувство утраты. Генеральный секретарь вещал об абстрактных «общечеловеческих ценностях» (но никто ни разу не назвал их, единые для всех без исключения). Возникшие из ниоткуда общественные деятели стали поднимать на щит идею гражданского общества. Даже карта «прав человека», меченый козырь в колоде западных шулеров, появилась в нашем обиходе — вот, мол, и мы добрались до полноценной защиты этих прав.

Никто не взял на себя труд разобраться в главном: в сути понятий, в направлении усилий, в значимости конечного результата. Не до этого было. Разрушалось государство, на руинах которого предстояло возникнуть современной России.

Разбираться между тем было в чём. Представленный с большой помпой и апломбом проект оказался во многом дефективным импортом, низкокачественной адаптацией модели, неорганичной для российского общественного сознания.

Так, механически перенесённое на нашу почву понятие гражданского общества незамедлительно приобрело черты обязательного антагонизма: государство существует для нарушения прав человека, сознательные же граждане, а в особенности правозащитники, государству противостоят и с ним борются, отстаивая «территорию свободы», защищают права человека от государства.

Также по теме

Верховный суд России отменил указ о применении конвенции о правах человека

Постановление Верховного суда России о применении Европейской конвенции о защите прав человека признано утратившим силу.

Главное для человека — личная свобода, говорили нам, тогда как всё остальное подозрительно: семья ограничивает, патриотизм подавляет, служение унижает, а государство всегда стремится подчинить человека. Жуликоватые самозванцы без малейших колебаний стали примерять на себя тогу «совести нации», делить людей на политических унтерменшей, не понимающих высокие американские/европейские идеалы, и на правильных «своих». Эти «свои» видели правозащиту как почти исключительно охранение личной свободы от любых форм общей ответственности. На некоторое время воцарился правозащитный необольшевизм, при котором декларируемая ценность личности обнулялась, превращалась просто в фигуру речи, а абстрактные модели обретали безусловный приоритет. Вспоминаю свой разговор с одним из видных деятелей ранней постсоветской эпохи. Я спросила его, как быть со страданиями людей, с массовой безработицей, с бегством русских из республик бывшего СССР. Примечателен его ответ: «Ну что вы, это революция, лес рубят — щепки летят».

Потом мы узнали о Гуантанамо, о пытках и насильственных удержаниях. О том, что можно вламываться в дипломатические представительства других стран и нарушать сотни международных договорённостей. О том, что можно похищать лидеров государств. О том, что, если надо, люди действительно щепки для тех, кто сознательно выбрал правозащиту как квазирелигию. И, как всякая ложная вера, эта квазирелигия с треском потерпела крах.

Также по теме

Лантратова: у учителя нет легальных рычагов влияния на девиантное поведение

Депутат Яна Лантратова заявила RT, что вводимая оценка за поведение — это попытка вернуть школе статус института, определяющего...

Когда туман стал спадать, прояснились контуры подлинной правозащитной самобытности нашей страны, формировавшейся веками. Такой самобытности, которая не нуждается в чужом языке для того, чтобы высказать главное — любовь, солидарность, ответственность. Можно вспомнить, что ещё в XI веке на Руси составлялись политико-философские трактаты о роли закона. Можно вспомнить уникальное «правозащитное» понятие Русской земли, идущее из глубины Средневековья, — печалование, когда митрополиты, а затем патриархи ходатайствовали перед государем о милости к осуждённым. Можно вспомнить очень развитую этику православия, в которой вопросы соотношения прав и долга разработаны в малейших деталях.

На путях освоения наследия наших предков, а не в заимствованиях находится ответ на вопрос, как нам утвердить и укрепить свой правозащитный суверенитет.

Специальная военная операция многое расставила по местам. Известные «защитники прав» быстро оказались за рубежом и начали выступать против своей страны. Их риторика не изменилась: они по-прежнему говорят о свободе, гуманизме, правах человека, но в этих речах не упоминаются жители Донбасса и приграничных регионов, погибающие журналисты, раненые бойцы.

Именно на этом фоне стало видно не придуманное, а подлинное гражданское общество.

Волонтёры, собирающие помощь фронту. Люди, везущие гуманитарные грузы в пострадавшие регионы. Врачи, вытаскивающие раненых. Женщины, плетущие маскировочные сети. Гигантские очереди на сдачу крови для жертв трагедии в «Крокусе».

Настоящее гражданское общество — это общество солидарности и взаимопомощи. Оно исходит из простых принципов: не бросать друг друга, чувствовать чужую боль как общую, быть достойными соотечественниками.

Гражданское общество — это не клуб по политическим интересам, где очки зарабатываются профессиональной критикой и оппозиционностью государству.

Это сообщество нормальных людей, желающих честно трудиться, хорошо зарабатывать, учить своих детей, путешествовать по миру, делать добрые дела. Эти люди любят Россию, для них не может быть иначе. Они вправе ждать от государства защиты от не в меру ретивых чиновников, от судебных ошибок, от разных форм алчности и произвола. Государство же способно и должно эту защиту обеспечить. Так и возможно в полноте выстроить гармоничные отношения власти и народа, где, по библейскому слову, «милость и истина встретятся, правда и мир облобызаются» (Пс. 84:11).

Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.