Универсальный антисимулякр

Эффект Лема — Тарковского. Нечто, притворившееся реальностью, каковой более не существует, но каковая, безусловно, однажды была. Это вам не примитивный симулякр некоего чуда света на размытой фотографии «из-под полы». Это прямой взгляд из будущего. От которого неприятный холодок по коже, острые невидимые коготки по спине. И сердце — тук-тук.

Также по теме

В «Мосфильме» планируют отреставрировать фильмы Тарковского

В Министерстве культуры России прошло заседание рабочей группы по подготовке плана мероприятий в честь 90-летия со дня рождения...

«Солярис» вышел на экраны в 1972-м. Лем, увидев фильм, вдрызг разругался с Тарковским, а были они — друзья-друзья. Выпуклая любовная линия взбесила одного из крупнейших писателей-фантастов современности, меж тем как одного из безусловно признанных режиссёров современности именно любовная линия и увлекла. Ибо как оно так может в дальнем космосе быть, что нечто бесконечно желанное, нечто утерянное навсегда вдруг возвращается к неутешному обладателю и самим фактом возвращения своего причиняет поистине адские муки?!

Нечто?

Или некто?

В космосе дальнем?

Или здесь, на Земле, в каждый из дней?

Пока же вот о чём: физическую невыносимость и исходного текста, и киноленты уравновесил для нас Эдуард Артемьев. Тот самый гений советской электронной музыки. Собственно, и в титрах фильма читаем: «Музыка и шумы записаны на фотоэлектронном синтезаторе АНС экспериментальной студии электронной музыки. В фильме использована фа-минорная хоральная прелюдия И.-С. Баха». Никакого плагиата. Один лишь мост над вселенской бездной вечности. Бах будто бы и держит нас за руку, весёлый человек в смешном и благообразном парике, да вот только рука та бесконечно от нас далека. И музыка Артемьева, переосмысляющая Баха и дающая нам визитку Соляриса, — она тоже универсальный антисимулякр. То, чего нет, но однажды было и — снова есть здесь и сейчас.

Что есть любовь? Влюбившись до одури, мы ставим предмет обожания в прицел и начинаем лупить по нему главным калибром. Оно и понятно. Боже упаси тому предмету хоть на йоту отойти от картинки в нашей голове, от сформированной реальности. Улыбнулся не совсем так, совсем не так свела брови... Недопустимые, немыслимые деяния! А после, когда всему истекает отпущенный срок — мы кидаемся на стены, клянём мироздание, предъявляем силам небесным, кипятимся, кипятимся... И остываем. Что было — тому не быть вновь.

Смешон человек.

В догмах своих рукодельных.

И силы превыше нашего разумения посылают Кельвину его драгоценную Хари. Потерянную навсегда. По его ли, Кельвина, вине — вопрос, как и всегда, открытый. В чём только не виноваты мы, когда, сметая границы, пытаемся вобрать в себя предмет обожания. Похуже любого слона в посудной лавке... Мы не хотели, это да. Кельвин не хотел, это, конечно... Солярис Хари Кельвину вернул. Возвращение превратилось в пытку. И бог с ним, что не совсем понятно, как устроена эта новая «Хари». Если любишь до беспамятства — насладись моментом, ощути божью благодать. Куда там... Куда нам до такого.

Слушайте, это действительно страшно — оказаться на орбитальной станции Соляриса. Это действительно страшно — осознавать, смутно догадываться, кого пошлёт тебе планета. Бездушный океан неохватного умом, чуждого и чужого сознания...

Лем проклинал Тарковского и за то, что тот устроил остров в океане Соляриса, дом на нём и встречу Кельвина с отцом. Выходит, и Лем поместил в прицел предмет своего обожания. Да и Тарковский.

Что если это будет не человек, а ваша детская комната? Вошёл — и счастлив, и все живы, и никому не надо умирать, и тебе пять с хвостиком, и сердце заходится от радости бытия. Вышел... И снова всему конец.

Творцы — они такие. Прозреют истину, да и подкинут нам — зрителям-читателям. И мы барахтаемся, ловя ртом воздух...

Думается, стоит нам любить без прицела.

Пока можем.

Пока не поглотила нас электронная музыка высших сфер.

Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.