«Человек-недосказанность»: Федорченко — о характере Петросян, «Матрице» Дзепки, мечте встретиться с Бурн и поиске музыки

— Должна признаться, что впервые услышала о вас не как о хореографе, а как о танцующем фигуристе, у которого 2,5 млн подписчиков в TikTok. Это был бизнес-проект или некое хобби?

— Однозначно история для души, ради удовольствия. Денег это не приносило.

— А как же распространённое убеждение, что миллионы подписчиков — это приличные деньги?

— Наверное, я просто не слишком одарён в коммерческом плане. Знаю людей, которые тоже в этом варились, снимали клипы и неплохо зарабатывали. У меня же за всё время случилась всего пара-тройка рекламных интеграций с довольно крупными компаниями, но в целом это небольшие деньги. Я тогда тоже думал: почему так получается? Пришёл к выводу, что бизнес просто не моё. Не приучен. И мама у меня такая же. По жизни нам из-за этого бывает тяжело. Иногда до смешного доходит. Нужно, допустим, получить какую-то бумажку в госорганах, и я абсолютно теряюсь: как её получить, куда идти?

— Как же вы сумели справиться с ситуацией, когда 15 лет назад в Екатеринбурге дотла сгорел ваш дом?

— Сейчас это уже пройденный этап, но первые несколько лет после случившегося изменили меня очень сильно. Заставили резко повзрослеть, я бы сказал.

— А сейчас жизнь наладилась?

— Да, вполне. После пожара у нас в Екатеринбурге оставался участок, мы очень долго не могли его продать. Потом, когда это всё же удалось, купили таунхаус, сделали ремонт. Я, естественно, помогал родным по мере сил. Так что сейчас всё хорошо: большой дом, где живут мама с бабушкой, собаки…

— Вы нашли себя в профессии, которая, очевидно, приносит огромное удовольствие. Когда пришло понимание, что постановка программ — это ваше?

— Почти сразу, как только начал этим заниматься, — ещё в Екатеринбурге. Меня попросили поставить номер маленькой девочке, результат понравился тренеру Вере Владимировне Савкиной, а дальше сработало сарафанное радио: одни обратились, другие. Так я постепенно дошёл до работы со сборной города. Видел, что получается неплохо, но это вызвало массу негатива в мой адрес.

— За что именно на вас набросились?

— За то, что сам я, как мне писали, кататься толком не умел, а теперь берусь программы ставить. Я ведь действительно был не бог весть какой катальщик. Вот многие, видимо, и проводили параллель. Но как раз это сыграло мне на руку. Очень захотелось доказать, в первую очередь себе, что я чего-то стою. Плюс мне действительно очень нравилась эта работа.

— Я почему-то хорошо запомнила, как много лет назад на чемпионате мира в Бирмингеме Татьяна Тарасова сказала в ходе показательных выступлений: «Боже, какой позор. Хочется взять и бесплатно поставить всем программы».

— Тарасова, думаю, имела право так говорить — с её-то опытом! Я же пока только начинаю осваивать эту профессию и планирую продолжать делать это всю жизнь. Не могу представить, что когда-либо скажу о себе, будто знаю уже всё и могу круто поставить любое направление любому фигуристу. Хореография — это вообще такая вещь, которая постоянно меняется. Развиваются музыка, искусство, танец, и это происходит не только в нашей стране.

Например, когда я сам начинал танцевать на полу, только-только начинала возрождаться техника беспартерного контемпа. В классическом проявлении контемп обычно воспринимается как абсолютно свободный стиль, где люди довольно много работают на полу — кувыркаются, делают всевозможные перекаты. Беспартерный контемп — это работа на ногах, с резкими сменами ритма движений, с интересными балансами. Лет 10 назад в России было всего несколько человек, пытавшихся развивать это направление, а сейчас таких людей десятки, сотни, целые команды на разные чемпионаты выезжают. Это я к тому, что за 10 лет танцевальный мир невероятно преобразился, в нём появилось много классных хореографов. Понятно, что спорт — это немножко другая история, но в первую очередь все мы, кто ставит программы, — именно хореографы. И только потом — фигуристы.

— А сами вы танцуете?

— В последние месяцы значительно меньше, потому что непрерывным потоком идут постановки. Просыпаешься, а на телефоне куча сообщений от тренеров: «Артём, надо сделать это, надо приехать туда-то…» Не представляете, как жду, когда все программы будут доработаны и я наконец-то смогу пойти танцевать. Будь моя воля, танцевал бы каждый вечер. Меня это заряжает очень сильно.

— Влад Дикиджи как-то сказал мне в интервью, что у него никак не получается перенести на лёд всё то, что он умеет делать на полу. Хотя танцует он прекрасно. Можете объяснить как хореограф, почему это бывает так сложно?

— Вспоминаю собственные попытки в этом отношении и точно могу сказать: перенос любого двигательного навыка на лёд — это длительный процесс, просто так по щелчку пальцев ничего не появляется. Нужно очень много работать именно над хореографией. Но одно дело, когда речь идёт о человеке, который просто катается в свободном режиме, как делал это я, и совсем другое — спортсмен, первостепенная задача которого — выполнить четыре или пять квадов. Думаю, как раз поэтому у одиночников встречается не так много программ в этом направлении.

Также по теме

Ну-ка, отними: Дзепка, Лазарев и Фефелова — Валов продолжили доминировать и вышли в финал юниорского Гран-при ISU

Третий этап юниорского Гран‑при ISU завершился в субботу убедительной победой Льва Лазарева в турнире одиночников: российский фигурист...

— Но сделали же вы короткую программу Алдару Самбуеву? Я видела, как он катался на контрольных прокатах, и подумала, честно говоря, что нужно, наверное, родиться с таким потрясающим умением импровизировать на льду.

— В том-то и дело, что это не импровизация: в этой программе всё чётко поставлено от первого до последнего движения. Другой вопрос, что Самбуев способен всё это выкатывать. На тренировках он иногда выдаёт такое, что просто закачаешься! А вот на соревнованиях пока не всё получается. Перед чемпионатом Москвы Алдар болел, делал не так много прокатов, и под конец дорожки шагов я видел, что он уже не катается, а доезжает. Буквально на ходу придумывает шаги: куда понесло, туда и поворачивается, настолько его разболтало. Ко мне потом даже одна из судей подошла: «Артём, а ничего, что у вас шаги вообще не по правилам?» Я ответил, что в дорожке у нас всё как раз по правилам, просто сам Алдар в том прокате оказался «не по правилам». Прямо-таки мечтаю о том, чтобы в этом сезоне зрители увидели программу во всей красе.

— Кому из фигуристов вы как хореограф обязаны выходом на топ-уровень?

— Наверное, Ксюше Гущиной с её прошлогодней короткой программой Big Spender. Это была моя не первая постановка для взрослой фигуристки, но прозвучала она достаточно хорошо. К нынешнему сезону я сделал ещё одну короткую для Гущиной, произвольную — для Аделии Петросян, Марии Захаровой, Камиллы Нелюбовой, Софии Дзепки и Льва Лазарева, и обе постановки для Арсения Федотова.

— Успех «Зимы» Алексея Ягудина, по сути, предопределила дорожка шагов. Та же самая история была с легендарным «Лебедем» в стиле хип-хоп Дайсуке Такахаси, с олимпийской произвольной Нейтана Чена. Получается, для того чтобы программа заиграла, нужно всего лишь поставить классную дорожку?

— Я бы так не сказал. Классная программа — это стопроцентное попадание во всём. Когда музыка идеально ложится на человека, которого мы видим на льду, когда хореография ему удобна и он умеет с ней работать. Плюс должна быть наполненность постановки интересными деталями, которые до этого ни у кого не встречались. Только тогда появляется тот самый вау-эффект. Но, опять же, многое зависит от фигуриста. От настроения, с которым он катает программу, от того, как он вкладывается в образ.

— Часто ли встречаются фигуристы, которые не умеют слышать музыку?

— Бывает.

— Это головная боль для постановщика?

— В этом случае приходится очень тщательно подстраивать элементы под тайминг. Допустим, я знаю, что в короткой программе первые 70 секунд должны занять два прыжка и вращение. Если чётко расставить по определённому рисунку все шаги, они будут ложиться в музыку даже в том случае, если спортсмен не очень её слышит. Другое дело, что иногда случаются форс-мажоры.

Например, на контрольных прокатах в Новогорске Арсений Федотов катал «Шербурские зонтики», но, поскольку сезон только начинается и все далеки от идеальной формы, тренерами было принято решение переставить длинный каскад из второй половины в первую, чтобы Сене было чуть проще кататься. И растанцовка после вращения тут же съехала. Я видел, как Федотов прямо в моменте пытается сообразить, где какие акценты, и примерно с половины растанцовки сумел очень музыкально в них попасть. В этом плане он, конечно, большой молодец.

Должен сказать, что мне вообще повезло с ребятами в этом сезоне. Все те, с кем довелось работать, очень одарены в плане хореографии и музыкальности. И при этом очень крутые катальщики. Та же Дзепка, как и Самбуев, очень многие вещи предлагали сами, а я уже потом доводил их до ума, и из этого рождалось реально что-то очень прикольное.

• Артём Федорченко
• © Из личного архива Артёма Федорченко

— Когда вы создавали «Матрицу», предлагая Софии совершенно нехарактерную для неё хореографию, не было сопротивления или страха, что может не получиться?

— Прежде всего должен сказать, что идея этой постановки принадлежала не мне, а Екатерине Владимировне Моисеевой и Ольге Глебовне Симоновой, у которых Соня тренируется в ЦСКА. Когда мы начали работать, Моисеева в какой-то момент спросила: «Артём, нам судьи не скажут, что мы слишком много танцуем?» Я заверил, что всё под контролем и будет идеальный баланс. В итоге так и вышло, хотя лично мне работать над этим номером было тяжело. Я очень требователен к тому, что делаю, и всегда до последнего сомневаюсь в результате: кажется, всё получается плохо и неинтересно. Скажу больше: вплоть до этапа юниорского Гран-при в Китае я вообще не понимал, хорошая у нас с Соней получилась программа или не слишком. Только сейчас меня немножко отпустило. Понятное дело, что есть куда расти. Это я отчётливо осознал, когда увидел новую короткую программу Пети Гуменника.

— Что именно вас в ней впечатлило?

— Это невероятно круто, когда человек, которого ты знаешь на льду много лет, начинает двигаться совершенно по-новому, не так, как привык. Новые шажочки, интересные переходы — всё это идеально ложится на спортсмена, он хореографически с этим справляется… В моём понимании Шэ-Линн Бурн — гений хореографии.

— Сам Гуменник, кстати, заметил, когда мы с ним разговаривали после возвращения из Америки, что, на его взгляд, работы Бурн менее узнаваемы, чем те, что делают Бенуа Ришо или Даниил Глейхенгауз.

— Не соглашусь. Я очень внимательно слежу за тем, как работает Шэ-Линн, едва ли не с тех самых пор, как она начала ставить. Не знаю, ходит ли она танцевать на полу, но, по-моему, кто-то говорил, что ходит и танцует много.

У меня вообще мечта всей моей нынешней жизни — съездить и посмотреть, как канадка работает вживую. Мы с ней знакомы, но очень шапочно. Подписаны друг на друга в соцсетях, а вот лично никогда не пересекались. В каждой поставленной Шэ-Линн программе я вижу её руку, её логику движения, которая, собственно, и приводит к тому, что в программах не бывает пустых мест.

— Потратить 15 часов на создание одной только канвы программы — это нормально?

— Ну вот с Соней Дзепкой мы работали над «Матрицей» точно больше 20 часов. Пожалуй, не вспомню другую работу, в которую я бы вкладывался настолько сильно. Сначала я пришёл с одной музыкальной нарезкой, три дня смотрел на то, что мы успели под неё придумать, понял, что это в целом неплохо, но не работает так, как хочется. На каждой тренировке мы что-то изобретали, искали новые движения, то есть шла ежедневная колоссальная работа с материалом. Не представляю, если честно, как можно сделать программу за 2-3 часа. Даже когда идёшь танцевать на полу, то 1,5-2 часа, которые длится класс, учишь хореографию, которая в готовом виде занимает 30–40 секунд. А тут программа на четыре минуты! Понятно, что есть элементы, вращения, которые отнимают много времени, но при этом остаётся огромный пласт хореографии, который нужно придумать, поставить, подобрать под спортсмена таким образом, чтобы показать его с максимально выигрышной стороны.

Хотя опыт скоростных постановок у меня тоже был. Мы делали короткую программу с Лизой Куликовой, при том что сам я в тот же день должен был улетать на работу в Швейцарию. Управились тогда за пять часов, но это были пять часов очень напряжённой работы в режиме нон-стоп. Даже представить не могу, как можно трудиться в таком темпе постоянно. Видимо, пока я не настолько гениален, чтобы так делать.

— Большинство ваших работ выдержано в современном стиле. И совершенно очевидно, что он вам близок. А какие у вас отношения с классической музыкой?

— Мой основной плей-лист в свободное время — это как раз классика. Понятно, что Чайковского не нарежешь так, как можно нарезать ту же «Матрицу», но я очень люблю классику, обожаю просто. В прошлом году фанател от Рахманинова. Готовил произвольную для Сандро Де Анджело — совершенно чудесного швейцарского мальчика, выступающего по юниорам. Просидел, помню, семь часов, слушая все концерты Рахманинова подряд. В итоге нашёл тот, который в фигурном катании почему-то вообще никто не брал.

Понимал прекрасно, что парень в свои 14 лет до такой музыки не совсем дорос, но даже в том возрасте было видно, насколько этот материал ему идёт. Я даже сказал тогда его тренеру Линде ван Троен, чтобы они оставили Рахманинова ещё на один сезон. Всё дано человеку для того, чтобы классику катать: ручки-ножки длинные, спинка ровная, сам весь тоненький и звонкий, бёдра выворотные. Ни мама, ни папа никогда спортом не занимались, но мама, чтобы вы понимали, даже когда по улице ходит, ноги по первой балетной позиции ставит. Вот и у мальчишки просто в обратную сторону стопы выкручены. Едет в корабликах так, что дух захватывает.

— Что в вашем понимании попадает в категорию «нафталин»?

— Всё, что касается хореографии, — это же всегда субъективщина, поэтому однозначного мнения здесь никогда не будет. Мне, например, не нравится, когда в программе нет идеи, нет интересных находок. Когда люди просто берут известную, раскрученную музыку и катаются под неё в расчёте на то, что она вытащит. А ведь та же классика начинает восприниматься совершенно иначе, если хореограф ставит перед собой задачу как-то иначе её показать.

Также по теме

Пора разнести теорию в клочья: почему Петросян должна остаться как минимум до следующих Олимпийских игр

В отличие от трёх других видов, женское фигурное катание оказалось на перепутье. Победа Алисы Лью фактически обозначила новый рецепт...

— Как это сделал Николай Морозов в «Чёрном лебеде» Такахаси?

— Совершенно верно.

— Но есть же произведения, которые были популярны в фигурном катании всегда. Я про «Болеро» Льва Лазарева, над которым вы работали вместе с Анастасией Шевченко. Чем интересен такой материал для постановщика?

— Если посмотреть сценические версии того же «Болеро», там сейчас очень много концептуального, хореографы даже со светом играют в мистическом ключе. Но это произведение в моём понимании вообще не про внешние эффекты. Чтобы человек мог его исполнить, он должен уметь невероятно хорошо двигаться, быть максимально растанцованным. В целом это очень сложный материал — тем он, собственно, и привлекает.

— Иначе говоря, это музыка, в которой не должно быть ни одного лишнего движения?

— В хореографии вообще лишних движений не должно быть.

— Почему вы не работаете с парами и танцорами?

— Пробовал. Меня звала и Анжелика Алексеевна Крылова, да и с Максом Стависким мы вместе кое-что придумывали. С парами мне в целом труднее, потому что я одиночник. Второй человек начинает мне мешать, я не всегда понимаю, что с ним делать. Не так давно меня попросили сделать несколько показательных номеров для дуэтов, но я сразу предупредил, что в одиночку скорее всего не справлюсь, нужен кто-то, у кого есть опыт работы с парами. Но обязательно буду в этом направлении развиваться. Хочу начать ходить на классы дуэтной хореографии, мне реально это интересно. Это совершенно другие возможности в плане геометрии движения, взаимодействия людей на льду.

— Вы осознаёте, какую ответственность взвалили на себя, согласившись поставить произвольную Аделии Петросян? Ведь если программа не «прозвучит» или будет выглядеть недостаточно вкатанной, это тут же даст повод огромному количеству людей критиковать не только конкретно вашу работу, но и уход Аделии от прежнего тренерского штаба.

— Здесь нужно понимать, как мне кажется, что сама по себе постановка, какой бы гениальной она ни была, погоды не делает. Всё зависит от возможностей спортсменки на данном этапе. От того, как Аделия войдёт в сезон, как она будет тренироваться дальше, восстанавливаться.

— Музыку для новой программы предложили ей вы?

— Да, но искать начал уже после того, как Аделия объяснила, какой образ хотела бы воплотить.

— С Петросян интересно работать как со спортсменом?

— Очень. У неё очень неплохой, интересный конёк, который позволяет много чего придумывать. И она очень упёртая. На мой взгляд, это замечательное качество. То есть я что-то предлагаю, у неё не получилось, я готов облегчить задачу, но Аделия на это не идёт: «Нет-нет-нет, я это выучу». Несколько таких ситуаций у нас уже было: она учит-учит-учит-учит, пробует — падает, пробует — падает. Но в итоге делает всё идеально. Поэтому мне очень нравится с ней работать.

— Вы понимаете, зачем она решила продолжать карьеру?

— Вполне. Аделия в моих глазах — человек-недосказанность. Думаю, она способна на гораздо большее, чем шестое место Олимпийских игр. И очень надеюсь, что она ещё скажет в фигурном катании своё слово.