«Каски прямо поверх медицинских шапочек»: как хирурги вытаскивают бойцов с того света в прифронтовом госпитале

Когда снимаешь повязку, а из шеи бьёт фонтан крови, времени на раздумья уже нет. Пока один врач пережимает сосуд пальцами, другой готовит аппарат ИВЛ, третий ищет вену для переливания. Так выглядит обычная смена в прифронтовом госпитале. 

Диксон — старший ординатор отделения анестезиологии и реанимации, ивановский десантник. Он говорит быстро, словно каждая секунда разговора — это украденное у раненых подопечных время. Совсем недалеко от его операционного стола — передовая.

«Вчера поступил боец с отрывом нижних конечностей. Массивная кровопотеря, — Диксон произносит это так, словно его руки всё ещё чувствуют вес чужого тела, а его ладони действительно как будто ещё держат раненого. — Определяем группу: первая положительная. В холодильнике только три дозы эритроцитарной массы. Пациенту нужно пять. В гражданской медицине в такой ситуации началась бы бюрократия, поиск доноров, звонки. На фронте на это нет времени. Я имею полное право перелить ему отрицательную. Восполняем объём — и пациент остаётся жив».

Здесь всё обострено и предельно: есть только пульс на мониторе и давление, которое ползёт вниз, пока ты не начнёшь вливать кровь прямо на операционном столе.

«В череп не влезаем»

Медицина на передовой — это не только «зашить и отправить дальше». Чтобы спасти человеческую жизнь, приходится проводить сложнейшие рискованные операции.

Диксон рассказывает случай, от которого у гражданского хирурга закружилась бы голова. Парень с ранением шеи. Зашёл в госпиталь сам, на шее — давящая повязка. Казалось бы, стабильный. «Мы его взяли в операционную, чтобы исследовать рану. И когда я начал снимать повязку, оттуда хлынула струя, — вспоминает собеседник RT. — Быстренько перевод на искусственную вентиляцию, сосудистый хирург начал расширять доступ. Оказалось: ранение общей сонной артерии».

Сонная артерия — один из крупнейших сосудов в человеческом теле. При её ранении счёт идёт на секунды: почти сразу наступает критическая кровопотеря.

«Диаметр отверстия большой, — объясняет Диксон. — Нужно успеть вовремя её пережать и успеть подшиться. Когда пережимаешь общую сонную артерию, кровоснабжение мозга не обеспечивается. Времени — полчаса, 40 минут. Потом уже не спасти».

Что же можно сделать в таком случае? Пока анестезиологи держат давление, сосудистый хирург берёт бедренную вену пациента и вшивает её вместо разорванной сонной. Протезирование. Мелкая моторика, ювелирная работа — именно такую операцию и проводил Диксон в операционной прифронтового госпиталя.

• RT

«Три подколенные артерии нам приходилось оперировать. Делали протезирование, сохраняли ногу, — Диксон задумчиво трёт лоб. — Потому что если вовремя не протезировать, кровь уже не поступает, нет кровоснабжения. На дальнейший этап они прибывают, а там уже только ампутация конечности. Тут мы её спасаем».

Но есть вещи, которые в прифронтовом госпитале сложно реализовать даже самому талантливому врачу. Это нейрохирургия. «В череп мы не влезаем, — честно признаёт Диксон. — Голова, когда снимается скальп, кровит так, что уходит порядка 50 зажимов. Это делается на дальнейших этапах, в специализированных центрах».

«Мы просто надели бронежилеты»

Приёмное отделение госпиталя работает как сортировочный узел. Ошибиться нельзя.

«Тяжёлые с травматическим шоком, с отрывами — сразу через рентген в операционную, — перечисляет этапы Диксон. — Легкораненым — в перевязочную».

Что везут чаще всего? Сочетанные травмы. Взрывные, минные. «Ранение в голову, грудь, конечности. Давление 40 на 20. Они сами практически не дышат. Твоя задача — успеть. Убрать угрожающие факторы. Остановить кровь. Дать дышать. Перелить плазму. И сделать так, чтобы этот человек доехал до следующего этапа эвакуации».

В прифронтовом госпитале потолок может задрожать в любой момент. И никогда не знаешь, во время какой операции это случится. «Был обстрел. Прямо по нам. На столе два пациента. Бросить их невозможно. Командир кричит: «Всем в укрытие!» — рассказывает Диксон.

Анестезиолог, женщина, отказалась уходить. Хирург с операционной сестрой — тоже. «Мы просто надели бронежилеты. Каски прямо поверх медицинских шапочек. И продолжили оперативное вмешательство», — описывает собеседник RT один из обычных дней во фронтовом госпитале.

И ты видишь, что стоит за этими словами: в комнате, где пахнет йодом и кровью, люди в тяжёлых бронежилетах и касках склонились над операционным столом. Снаружи рвётся артиллерия, сыплется штукатурка, а внутри — только писк кардиомонитора и тихие команды: «Зажим», «Подайте», «Давление растёт».

• RT

Пациентов на столе спасли. Вытащили из пограничного состояния между жизнью и смертью. Отправили дальше.

Но самое тяжёлое — это не взрослые мужики с оторванными ногами. Вытаскивать с того света бойцов — привычная работа для военного хирурга. Самое тяжёлое — когда прилетает по деревням и страдают дети.

«Доставили мальчика пяти лет и девочку восьми лет, — хмуро говорит Диксон. — У мальчика осколок в животе. К счастью, ранение непроникающее. У девочки перелом конечности. Прооперировали в наркозе. Стабилизировали. Передали на санавиацию. Наверное, психологически это были самые сложные операции».

Он не говорит пафосных слов о долге перед детьми. Он просто делает свою работу. Ставит катетер в тоненькую вену. Рассчитывает дозу наркоза так, чтобы ребёнок не проснулся от боли, но и не задохнулся.

Ни одного летального исхода

За две последние (тут говорят «крайние») недели работы Диксона — ни одного летального исхода. Ни одного. Лучшая награда для него вовсе не грамоты от командования.

«Были два тяжёлых пациента. Удалось экстубировать (убрать трубки для поддержания дыхания из просвета гортани и трахеи. — RT), они задышали сами. Я подошёл, сказал: «Смотри, у тебя почка удалена. Полтора метра кишечника убрали. Дренажи в груди», — вспоминает тот момент Диксон. Пациент молча кивнул и попросил врача записать номер телефона. «А потом он позвонил. Благодарил», — врач впервые за разговор по-настоящему улыбается.

На войне очень любят считать уничтоженную технику, освобождённые километры, количество дронов и снарядов. Это понятные цифры. Гораздо труднее посчитать тех, кто вообще не должен был выжить, но всё-таки выжил. Каждый такой человек существует потому, что кто-то успел наложить жгут, кто-то довёз, кто-то не растерялся, а кто-то несколько часов подряд буквально удерживал его на этой стороне жизни.

За каждым тяжелораненым, который выжил, — множество людей, верных решений, точных движений, сделанных вовремя. И иногда — несколько пакетов крови, которых могло не оказаться.

В прифронтовых госпиталях не любят громких слов. Здесь слишком хорошо знают, что человеческая жизнь иногда держится буквально на нескольких миллиметрах ткани, на одной пережатой артерии и на том, что кто-то не позволил себе устать чуть раньше, чем это стало возможно.